Ей довелось прожить очень долгую жизнь (особенно по меркам тех эпох, в которых ей пришлось существовать; эпох в целом беспощадных к человеческим жизням и с такой легкостью склонных к тому, чтобы их обрывать). Но та магия, которая от нее исходила, неудержимо притягивала к ней людей как в ее царскосельской юности, так и в комаровской величественной старости. Лучшие живописцы своего времени стремились портретировать ее; от Амедео Модильяни, которого ревнивый Гумилев называл «вечно пьяным чудовищем», и Натана Альтмана до Александра Тышлера и Мартироса Сарьяна. Почти с игривой полуулыбкой смотрит она на нас с портрета Зинаиды Серебряковой. Вот только черты Ахматовой здесь словно сливаются с чертами самой Серебряковой. Но ее лучший портрет, по-моему, принадлежит кисти Кузьмы Петрова-Водкина. На нем Ахматова выглядит персонажем человеческим, а не мифологическим. Вряд ли поэтому он мог слишком понравиться самой Анне Андреевне, которая многое делала для того, чтобы уже при жизни превратиться в миф. Впрочем, для поэта это занятие обычное и потому простительное. К тому же фигуры заурядные никогда не попадают в мифологии. Это удел личностей по-настоящему необыкновенных.

Если художники (а заодно и музыканты) вдохновлялись необыкновенной личностью Ахматовой, то что же говорить о ее собратьях по ремеслу – писателях и поэтах. Не счесть стихов, посвященных Ахматовой русскими стихотворцами – от выдающихся поэтов до второ- и третьестепенных, от ее старших (несильно) современников до младших. Сам великий Александр Блок – «трагический тенор эпохи», недосягаемая величина на небосклоне русской поэзии начала века ‒ сочинил для двадцатипятилетней Ахматовой в 1914 году мадригал:

"Красота страшна" - Вам скажут, -
Вы накинете лениво
Шаль испанскую на плечи,
Красный розан - в волосах.

"Красота проста" - Вам скажут, -
Пестрой шалью неумело
Вы укроете ребенка,
Красный розан - на полу.

Но, рассеянно внимая
Всем словам, кругом звучащим,
Вы задумаетесь грустно
И твердите про себя:

"Не страшна и не проста я;
Я не так страшна, чтоб просто
Убивать; не так проста я,
Чтоб не знать, как жизнь страшна".

Эти строки, вполне невинные, как по нынешним, так и по тогдашним временам (если иметь в виду узко-эротический смысл), немедленно вызвали слухи о любовной связи между Блоком и Ахматовой – слухи, конечно, нисколько не соответствовавшие действительности. Гораздо поразительнее последняя строфа блоковского стихотворения, будто пророчествующая о злосчастной судьбе Анны Андреевны, более других узнавшей о том, насколько действительно страшна эта пресловутая жизнь.

Не любовное томление, но почтительное благоговение испытывал по отношению к молодой Ахматовой юный Осип Мандельштам:

Вполоборота, о, печаль,
На равнодушных поглядела.
Спадая с плеч окаменела
Ложноклассическая шаль.
Зловещий голос - горький хмель -
Души расковывает недра:
Так - негодующая Федра -
Стояла некогда Рашель.

Разница в возрасте между двумя поэтами составляла всего два года, но, казалось, что она, как минимум, в пять раз больше. Так уже молодая Ахматова примеривалась не столько к образу страдающей трагической актрисы – знаменитой Рашель, сколько примеряла на себя корону императрицы русской поэзии. А все, кто видел Ахматову в последний период ее жизни (есть ли здесь основания не доверять свидетелям и очевидцам?), подчеркивали – Ахматова вела себя с достоинством и властью монархини (возможно, монархини, находящейся в изгнании). Но это была власть колоссальной нравственной силы и морального авторитета.

Всякая императрица нуждается в свите. И такая свита у поздней Ахматовой была. По крайней мере, об этом говорит очередной литературный миф (разумеется, в хорошем смысле этого слова) – миф об «ахматовских сиротах» ‒ четырех молодых ленинградских поэтах, которых Ахматова как бы взяла под свое могучее поэтическое крыло. Миф соорудился благодаря стихотворению одного из «сирот», может быть, наименее даровитого из всех четверых:

Закрыв глаза, я выпил первым яд,
И, на кладбищенском кресте гвоздима,
душа прозрела; в череду утрат
заходят Ося, Толя, Женя, Дима
ахматовскими сиротами в ряд.
Лишь прямо, друг на друга не глядят
четыре стихотворца-побратима.
Их дружба, как и жизнь, необратима.

Дима (Дмитрий Бобышев – автор приведенных строк, датированных 1971 годом), Женя (Евгений Рейн), Толя (Анатолий Найман), Ося (Иосиф Бродский).

Дружба, правда, не оказалась необратимой, как и жизнь, которая, как известно, всегда оборачивается смертью. Так, например, Дима и Ося поссорились вдребезги. Впрочем, предметом раздора оказалась женщина, что, наверное, может извинить разругавшихся поэтов.

Из всей четверки «сирот» только Бродский, оказавшийся менее удачливым на любовном фронте, чем Бобышев в том конкретном случае, оказался конгениален их поэтической «матери» Ахматовой, которую они все хоронили на комаровском кладбище в мартовский, почти еще зимний день 1966 года.

Более того, чемпионат мира по изящной словесности в индивидуальном зачете, в который превратилась Нобелевская премия по литературе ко второй трети XX столетия, удалось выиграть только «нашему рыжему», как ласково и за глаза называла Бродского Ахматова, но не самой Анне Андреевне. Сегодня мы знаем, что Ахматова была номинантом на получение главной литературной премии планеты в 1965 и в 1966 годах, но в первый раз Нобелевский комитет предпочел ей продвигаемого советским официозом правоверного Михаила Шолохова, получившего награду за эпический роман, написанный сорока годами ранее, а во второй раз Ахматова… умерла.

В самом начале своей Нобелевской лекции, произнесенной на исходе 1987 года, Иосиф Бродский сказал: «…оказаться внезапно на этой трибуне – большая неловкость и испытание. Ощущение это усугубляется не столько мыслью о тех, кто стоял здесь до меня, сколько памятью о тех, кого эта честь миновала, кто не смог обратиться, что называется, “урби эт орби” с этой трибуны и чье общее молчание как бы ищет и не находит себе в вас выхода». И затем он назвал имена пяти поэтов, которые не менее, а, может быть, и более его были достойны возвестить со стокгольмской трибуны свое «городу и миру» ‒ имена Осипа Мандельштама, Марины Цветаевой, Роберта Фроста, Анны Ахматовой, Уистена Одена.

Имя Ахматовой здесь стоит особняком хотя бы потому, что сам Бродский признавался – она оказала на него огромное влияние не столько как поэт, сколько как человек. Что, наверное, еще важнее и значительней.

Таким образом Ахматова заняла центральное (в буквальном смысле этого слова) место среди великих русских поэтов XX века. Своим учителем она называла (и в частных беседах, и в стихах) Иннокентия Анненского – первого великого русского поэта столетия, который выпустил свой дебютный сборник в 1904 году, когда ему было уже под пятьдесят, а умер пятью годами позже. В свою очередь Ахматова стала в известном смысле духовной наставницей Бродского – последнего великого русского поэта. Из Серебряного века она подала руку поэтам позднесоветской и даже постсоветской генерации.

Когда Борис Эйхенбаум – один из отцов-основателей русского формализма – в начале 20-х годов написал о «парадоксальном своей двойственностью» (Эйхенбаум уточняет, «вернее – оксюморонностью») образе ахматовской героини – «не то ”блудницы“ с бурными страстями, не то нищей монахини, которая может вымолить у бога прощенье», он и представить себе не мог, что спустя почти четверть века влиятельнейший партийный функционер Андрей Александрович Жданов обзовет Ахматову «не то монахиней, не то блудницей», вкладывая в вырванный из контекста старых эйхенбаумовских статей пассаж очевидно ругательный смысл. Впрочем, основания назвать так кто «лирическую героиню» Ахматовой, а кто и саму поэтессу, у Эйхенбаума и Жданова были. Причем, оба критика имели в виду, конечно, поэзию ранней Ахматовой, потому что литературовед-формалист в 1922 году другой не знал и знать не мог, а секретарь ЦК ВКП (б) в 1946 году тоже другой поэзии не знал (очень возможно, что и знать не хотел), поскольку с середины двадцатых годов никакие ахматовские стихи в Советском Союзе практически не печатались.

В самом деле, в стихах сборников «Вечер» (1912) и «Четки» (1914) очень заметен этот элемент сдержанного эротизма, сочетаемый с особым почти медитативным настроем, хотя и прерываемым порой эмоциями тревоги и страха:

Высоко в небе облачко серело,
Как беличья расстеленная шкурка.
Он мне сказал: «Не жаль, что ваше тело
Растает в марте, хрупкая Снегурка!»

В пушистой муфте руки холодели.
Мне стало страшно, стало как-то смутно.
О, как вернуть вас, быстрые недели
Его любви, воздушной и минутной!

Я не хочу ни горести, ни мщенья,
Пускай умру с последней белой вьюгой.
О нем гадала я в канун Крещенья.
Я в январе была его подругой.

Вообще любовь героини Ахматовой чаще всего трагична и соседствует со смертью:

Я не плачу, я не жалуюсь,
Мне счастливой не бывать.
Не целуй меня, усталую, -
Смерть придет поцеловать.

Или еще, из знаменитой «Песни последней встречи», где Ахматова показывает себя тонким психологом – там, где она (или ее «маска») в смятении чувств надевает на правую руку «перчатку с левой руки»:

Показалось, что много ступеней,
А я знала – их только три!
Между кленов шепот осенний
Попросил: «Со мною умри!

Я обманут моей унылой,
Переменчивой, злой судьбой».
Я ответила: «Милый, милый!
И я тоже. Умру с тобой…»

В крайнем случае, умирает или как бы обещает умереть не сама героиня, а ее возлюбленный:

На кустах зацветает крыжовник.
И везут кирпичи за оградой,
Кто ты: брат мой или любовник,
Я не помню, и помнить не надо.

Как светло здесь и как бесприютно,
Отдыхает усталое тело…
А прохожие думают смутно:
Верно, только вчера овдовела.

Короче говоря, «Слава тебе, безысходная боль! / Умер вчера сероглазый король».

Все верно, любовь (секс) связаны со смертью нерасторжимыми узами, что подчеркивали еще классики психоанализа. Неистребим в природе круговорот рождений и смертей. Оргазм, предвещающий появление новой жизни, сам по себе есть маленькая смерть. Поэтому не удержаться от еще одной цитаты, на этот раз из «Четок»:

Было душно от жгучего света,
А взгляды его – как лучи.
Я только вздрогнула: этот
Может меня приручить.
Наклонился – он что-то скажет…
От лица отхлынула кровь.
Пусть камнем надгробным ляжет
На жизни моей любовь.

В старой России тема смерти и умирания была прочно связана с религией и церковью. Смерть представала как тайна и таинство и освящалась религией, а не только бесстрастно регистрировалась медициной, как теперь. Отсюда эта «блудница и монахиня», умирающая от любви и в любви ахматовская героиня, ждущая смертного часа и благословляющая небеса.

Следующие два сборника Ахматовой появились в совершенно иную историческую эпоху, не оставившую и следа от богемной жизни «Девятьсот тринадцатого года», воспетого ей в «Поэме без героя» (Девятьсот тринадцатым называется первая и самая объемная часть поэмы) ‒ произведении, писавшемся двадцать два года, произведении, которое Ахматова считала главным и итоговым во всей своей творческой жизни. Там царит причудливая и нервная атмосфера последнего предвоенного года, словно указующая на неминуемое будущее, то будущее, в котором Ахматовой писались стихи «Белой стаи» (1917), «Подорожника» (1921) и «Anno Domini MCMXXI» ‒ «В лето Господне 1921» (1921).

Этот период (1917 – 1921) стал для Ахматовой очень трудным, в том числе, в личном отношении. В восемнадцатом году она развелась с Николаем Гумилевым, отцом своего шестилетнего сына Льва, будущего узника ГУЛАГа, а потом широко известного географа и историка, чьи теории, связанные с поздним евразийством, получили большую популярность в России конца XX века. Разведясь с Гумилевым, Ахматова вышла замуж за поэта и ученого-ассириолога Владимира Шилейко, но этот брак в реальности едва просуществовал три года (формальный развод был оформлен позднее). Но все эти личные неурядицы были ничем по сравнению с судьбой страны, ввергнутой в череду войн и революций. Исторические катаклизмы вывели ахматовскую поэзию в пространство истории, которое она никогда больше не покидала. Совершенным абсурдом сегодня звучат слова Жданова об Ахматовой «с ее маленькой, узкой личной жизнью, ничтожными переживаниями и религиозно-мистической эротикой». Как справедливо писала сама Анна Андреевна о своих стихах в автобиографической (подцензурной) заметке 1965 года: «Для меня в них – связь моя с временем, с новой жизнью моего народа. Когда я писала их, я жила теми ритмами, которые звучали в героической истории моей страны. Я счастлива, что жила в эти годы и видела события, которым не было равных».

Это был сознательный выбор Ахматовой, сделанный ей с самого начала – увидеть события, которым не было (не будет) равных. Об этом говорят ее знаменитые, почти хрестоматийные стихи, помеченные осенью 1917 года:

Мне голос был. Он звал утешно,
Он говорил: «Иди сюда,
Оставь свой край глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда.
Я кровь от рук твоих отмою,
Из сердца выну черный стыд,
Я новым именем покрою
Боль поражений и обид».

Но равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речью недостойной
Не осквернился скорбный дух.

Продолжение той же темы (бесплодности эмиграции) видим в стихах из сборника «Anno Domini». Характерно, что взгляд на эту проблему у Ахматовой не меняется, даже несмотря на личные трагедии, из которых в этом 1921 году особняком стоят две смерти – смерть Александра Блока (воспринятая Ахматовой именно как личное), вовремя не выпущенного новой советской бюрократией на лечение за границу, и гибель Николая Гумилева, расстрелянного по более чем сомнительному обвинению в заговоре против Советской власти. И все же:

Не с теми я, кто бросил землю
На растерзание врагам.
Их грубой лести я не внемлю,
Им песен я своих не дам.

Но вечно жалок мне изгнанник,
Как заключенный, как больной.
Темна твоя дорога, странник,
Полынью пахнет хлеб чужой…

Итак, Ахматова осталась в России, осталась в своем родном Петербурге. (Рожденная в Одессе и жившая в раннем детстве в Севастополе, Ахматова, вся жизнь которой была связана с великим городом на Неве, конечно, считала его своим родным городом). Петербург успел стать Петроградом, а потом и Ленинградом, но Ахматова еще долго именовала его по-старому.

В XX веке этому городу было суждено перенести много испытаний. Он стал «колыбелью» Великой русской революции, перевернувшей судьбы миллионов, он выдержал чудовищную блокаду в годы Великой войны, он стал также в известном смысле «колыбелью» сталинского Большого террора 30-х годов. Именно здесь прозвучал выстрел Николаева в Смольном, который, без всякого на то расчета самого Николаева, стал сигналом к развязыванию тотальных репрессий в СССР. Первым под удар, что логично, попал именно Ленинград.

Все эти события – репрессии и война – задели Ахматову самым непосредственным образом. Были арестованы ее сын Лев Гумилев и муж, известный искусствовед, Николай Пунин. Террор и война, в особенности террор, вызвали к жизни, может быть, вершинные ахматовские произведения.

Маленькая поэма, посвященная памяти жертв «страшных годов ежовщины» и названная «Реквиемом», стоит в одном ряду, если уместно такое сравнение, с великими музыкальными реквиемами прошлого. Это род величественной траурной оратории.

Сначала стихи, впоследствии вошедшие в поэму, писались как лирический цикл, но затем Ахматова придала им более высокую степень поэтического единства.

«Реквием», согласно авторской помете, создавался в годы почти точь-в-точь совпавшие с эпохой Террора (1935-1940). В начале шестидесятых, во времена так называемого развенчания культа личности, Ахматова, в очередной раз обратившись к своим старым и таким дорогим для нее строкам, предпослала им характерный автограф, отсылающий к приведенным уже здесь стихотворениям 1917 и 1922 годов и вновь вводящих тему даже не «бесплодности» эмиграции, а предопределенности, может быть, провиденциальной предопределенности «не-эмиграции». Как будто само Провидение сделало так, чтобы Ахматова осталась на Родине, для того, чтобы стать плакальщицей за народ:

Нет, и не под чуждым небосводом,
И не под защитой чуждых крыл, -
Я была тогда с моим народом,
Там, где мой народ, к несчастью, был.

Именно в момент великого личного горя Ахматова почувствовала себя «голосом, которым кричит стомильонный народ», и это ощущение связи со «своим народом» (есть все же что-то крепко монархическое в этом определении) позволило ей выстоять, не сломаться и не умереть, а, выжив, описать то, что от нее ждала «женщина с голубыми губами» из предисловия к поэме, женщина, олицетворявшая собой всю Россию, которая с чувством полной безнадежности в опустевшей груди все же упорно стояла в тюремной очереди на передачу.

В стихах Вступления бывшая «насмешница и любимица всех друзей, царскосельская веселая грешница» начинает говорить голосом всего распятого на новой Голгофе Ленинграда (этот город уже нельзя назвать Петербургом; Петербург остался в богемных дореволюционных временах, остался стоять призраком артистического кафе «Бродячая собака»):

Это было, когда улыбался
Только мертвый, спокойствию рад,
И ненужным привеском болтался
Возле тюрем своих Ленинград.
И когда, обезумев от муки,
Шли уже осужденных полки,
И короткую песню разлуки
Паровозные пели гудки,
Звезды смерти стояли над нами,
И безвинная корчилась Русь
Под кровавыми сапогами
И под шинами черных марусь.

Сохранилась аудиозапись, на которой сама автор читает стихи «Реквиема». Запись сделана в последние годы жизни Ахматовой. Тяжелые и чеканные слова поэмы произносит старая женщина с больным сердцем, произносит голосом вроде бы слабым, но в то же время таким высокоторжественным. Ахматова поистине читает не поэму, но молитву. Торжественность нарастает в Эпилоге:

А если когда-нибудь в этой стране
Воздвигнуть задумают памятник мне.
Согласье на это даю торжество,
Но только с условьем – не ставить его
Ни около моря, где я родилась:
Последняя с морем разорвана связь,
Ни в царском саду у заветного пня,
Где тень безутешная ищет меня,
А здесь, где стояла я триста часов
И где для меня не открыли засов.

Нет, не Одесса и не Севастополь, и не прекрасный царскосельский сад с заветным пнем (возможно, появившимся здесь из ее раннего стихотворения о Пушкине «Смуглый отрок бродил по аллеям…» ‒ «Иглы сосен густо и колко / Устилают низкие пни») по поэтическому завещанию Ахматовой должны стать местом ее увековечения. Это теперь может быть только одно место – подле петербургской-петроградской-ленинградской тюрьмы «Кресты», «под красною, ослепшею стеною».

Что же, завещание Ахматовой было выполнено. Правда, ее нерукотворный памятник – поэма «Реквием» ‒ была впервые полностью опубликована только в 1963 году, в Мюнхене, «без ведома и согласия автора». (В сталинские годы Ахматова старалась совсем не записывать поэму, опасаясь обыска и ареста. Говорят, ее прочитывала и запоминала наизусть Лидия Чуковская – дочь подлинного лучшего друга советских детей, всесоюзного Айболита Корнея Ивановича Чуковского. Можно сказать, что Лидия Корнеевна выполняла при Ахматовой роль Эккермана при Гете).

Полный текст «Реквиема» в Отечестве появился и вовсе лишь в 1987 году, на заре перестройки, спустя двадцать один год после смерти автора. А через сорок лет после ее кончины, в декабре 2006 года, у «Крестов, между Шпалерной улицей и Воскресенской набережной был воздвигнут памятник Анне Ахматовой работы скульптора Галины Додоновой и архитектора Владимира Реппо. Сама Додонова писала о памятнике: «Я многое взяла из мифологии и поэзии. В фигуре Ахматовой заключены и жена Лота, оглянувшаяся и застывшая, как соляной столп, и Изида, идущая по Нилу в поисках тел мужа и сына. Застывшая в бронзе Ахматова – узнаваемая фигура: хрупкая, тонкая, одухотворенная…». Это правда: фигура бронзовой Ахматовой так тонка, что напоминает собственную тень. Кажется, что у нее, подобно той женщине в тюремной очереди, бескровные голубые губы.

И пусть с неподвижных и бронзовых век,
Как слезы, струится подтаявший снег,
И голубь тюремный пусть гулит вдали,
И тихо идут по Неве корабли.

Увы, ни для Ахматовой, ни для страны трагедия Террора не была последней. В начале «сороковых, роковых» Террор ослаб не в последнюю очередь потому, что будто ему на смену пришла жестокая война с внешним захватчиком. И как порой ни преувеличенно выглядит в России начала XXI века культ Великой Победы, понять и объяснить его все же можно. Во-первых, война 1941-45 годов поставила под вопрос само существование отечественной цивилизации. А во-вторых, эта война была тем чрезвычайно редким случаем в истории, когда на одной из сторон конфликта (Освенцим тому порукой, и этого достаточно) выступало абсолютное, дистиллированное Зло. И это абсолютное Зло было уничтожено Красной Армией (разумеется, вместе с нашими западными союзниками).

Ахматова была эвакуирована из Ленинграда самолетом в конце сентября 1941 года, уже во время блокады. Корпус ее военных стихотворений не то чтобы обширен по объему, но довольно важен по значению. Кажется, еще в советские годы во все школьные хрестоматии про войну попало ее стихотворение «Мужество»:

Мы знаем, что ныне лежит на весах
И что совершается ныне.
Час мужества пробил на наших часах,
И мужество нас не покинет.

На мой вкус в этих стихах очень много риторики, и они идеальным образом ложатся в официальный советский, а потом и постсоветский, дискурс о войне. Потому, вероятно, им было самое место в хрестоматиях.

Лучшее ахматовское стихотворение военных лет совсем другое. Это скорбный материнский протест против войны, и это стихи, читая которые невозможно представить, как всякий человек сможет при этом чтении обойтись без огромного и долго не растворяемого горлового комка. Оно посвящено памяти Вали – мальчика, погибшего во время бомбежки в Ленинграде:

Постучись кулачком – я открою.
Я тебе открывала всегда.
Я теперь за высокой горою,
За пустыней, за ветром, за зноем,
Но тебя не предам никогда…
Твоего я не слышала стона.
Хлеба ты у меня не просил.
Принеси же мне ветку клена
Или просто травинок зеленых,
Как ты прошлой весной приносил.
Принеси же мне горсточку чистой,
Нашей невской студеной воды.
И с головки твоей золотистой
Я кровавые смою следы.

Подлинно материнское чувство, которое звучит в этих строчках, заставляет усомниться в том, что Ахматова была плохой матерью своему сыну Льву. Дети часто бывают несправедливы к родителям. Может быть, и Лев Николаевич был пристрастен по отношению к своей матери? Во всяком случае, эти стихи, написанные «за пустыней, за ветром, за зноем», в ташкентской эвакуации, заставляют так думать. Или, вернее, мне хочется так думать. Хотя, конечно, монаршим особам свойствен свой особенный эгоизм. А Ахматова, не грех здесь и повториться, в последние годы жизни вела себя как некоронованная императрица русской поэзии.

В пятидесятые и шестидесятые годы она творила свою собственную реальность, свой миф. Частью преднамеренно, частью не совсем. Так, знаменитые строчки из «Поэмы без героя» «И серебряный месяц ярко / над серебряным веком стыл» сделали ее в общественном сознании главной изобретательницей этого термина, или, точнее, метафоры, обозначающей целый, теперь уже вполне легендарный, период в истории русской культуры. На самом деле этот «то ли умысел, то ли вымысел», как говорил профессор Мичиганского университета в Энн-Арборе Омри Ронен, был запущен в массовый интеллигентский обиход деятелями русского зарубежья (называются имена Николая Оцупа, Владимира Вейдле и др.).

В цикле «Венок мертвым» у Ахматовой есть короткое стихотворение «Нас четверо» (оно написано в конце 1961 года). Именно им была заложена традиция, по которой в русские интеллигентские «святцы» XX века включаются четыре, и только четыре, великих поэта – Осип Мандельштам, Марина Цветаева, Борис Пастернак и сама Ахматова. Так Анна Андреевна своим поздним творчеством, а также своими вкусами и оценками, порой, что естественно, весьма субъективными, сформировала вкусы, оценки и убеждения того специфического позднесоветского слоя, который то в шутку, то всерьез называется «антисоветской советской» интеллигенцией.

Иногда она могла быть несправедливой и резкой, иногда почти капризной. О Надежде Мандельштам, жене великого поэта, авторе ярком, но тоже весьма необъективном, как-то с большой скабрезностью сказала по поводу какого-то ее непонравившегося Ахматовой мнения: «Талант не передается посредством трения».

Однако эта рискованная острота не заслоняет нам глубокую мудрость великого поэта и великой женщины.

Удивительно, как Ахматова, видевшая столько горя и испытавшая весь чудовищный кошмар, выпавший на долю людей ее поколения, на излете жизни написала:

Что войны, что чума? – конец им виден скорый,
Им приговор почти произнесен.
Но как нам быть с тем ужасом, который
Был бегом времени когда-то наречен?

Вот из такого сора, оставляемого по дороге торопливым временем, растет бессмертная поэзия.

Фото: http://anna.ahmatova.com